ПЕТР И ФЕВРОНИЯ МУРОМСКИЕ

в древнерусской литературе и живописи

В богатом литературном наследии Древней Руси «Повесть о Петре и Февронии Муромских» занимает особое место. Она написана к середине XVI века русским писателем Ермолаем Еразмом, хотя большинство сюжетов известны с XV века и уводят к еще более раннему преданию о лечении князя крестьянской девушкой. По крайней мере, в XV веке уже существовала церковная служба Петру и Февронии, составленная Пахомием Сербом и дополненная позднее владимирским монахом Михаилом. В главном соборе Мурома (собор этот не сохранился) находилась их гробница, чтимая не только Муромцами, но и великими князьями московскими. Поэтому канонизация Петра и Февронии в 1547 году только закрепила существующую практику.

Икона «Петр и Феврония в житии». Дерево, левкас, темпера. 122х187.

Первая половина XVII в. Муромский краеведческий музей.

Повесть рассказывает историю князя Петра, заболевшего тяжким недугом. После того как он поборол «блудного змия», прилетевшего к жене его брата Павла, тело князя, обрызганное во время битвы ядовитой кровью, покрылось струпьями. В поисках лекаря он и встречает мудрую деву Февронию, которая исцеляет его с условием, что князь женится на ней. Петра смущает это, так как Феврония – простолюдинка, дочь крестьянина. Он не выполняет обещания – и вновь заболевает. Со стыдом возвращается Петр к Февронии и после вторичного исцеления увозит ее в Муром женой. Вскоре умирает старший брат, и Петр оказывается во главе княжества. Боярские жены восстают на Февронию за ее происхождение. И тогда, не желая расставаться с женой, Петр оставляет княжение. Возгорается междоусобица, бояре убивают друг друга. Наконец к Петру отправляют послов с просьбой возвратиться на княжеский престол вместе с Февронией. До конца жизни правили они «истиною и справедливостью» и были «милостивы и своим людям, как чадолюбивые отец и мать». Перед смертью супруги «умолиша Бога да во един час будет представление». После чего оба принимают монашество, завещая похоронить себя в заранее приготовленной гробнице. После смерти Петра и Февронию хотят похоронить раздельно, но тела их чудесным образом оказываются в завещанной гробнице…

Повесть эта не просто история любви крестьянской девушки и князя, но и образ идеального брака, каким он виделся нашим предкам. О пылких, страстных чувствах в повести вовсе не  говорится. Здесь та мера сдержанности и такта, которая не всегда понятна современному человеку. Многовековой опыт русских людей, их понимание таких вечных истин, как любовь, верность, брак, смерть, собраны в этой, казалось бы, простой, но удивительной повести.

Для нашего современника сами слова «опыт» и «мудрость житейская» могут показаться чем-то противоположным живому, искреннему чувству любви. Однако в повести мы встречаем, возможно редкое соединение обдуманности в поступках с глубиной и искренностью  чувств. Когда Петр идет биться со змием, который являются в образе его родного брата, он несколько раз проверяет, действительно ли настоящий брат находится в другом месте, чтобы не стать братоубийцей. Не разу он и соглашается жениться на крестьянке. Но зато, женившись, готов лишиться княжества ради жены… Феврония фактически вынуждает его жениться на себе, но и женой становится любящей и верной – единомышленницей. Она без слов понимает заботу князя об оставленном княжестве, утешает его словами, а затем и чудом, которое должно служить прообразом их прославления: по ее слову расцветает срубленные деревца. Такое «умное сердце» не может открыться в человеке само по себе. Как считали в старину, оно рождается только в результате постоянной внутренней работы над собой – в молитве.

Непонятным в начале повести кажется эпизод со змием. Петр, вместо обычной в таких случаях награды за подвиг, тяжело заболевает. Но ведь он и поборол «блудного змея», а блуд для русского человека – это болезнь души и осквернения тела. Уже обреченный на смерть, змий обрызгал Петра своей кровью, отчего тот и покрылся струпьями… На Руси хорошо знали, что в душу каждого человека приходит подобный «змей» - и важно, подчинится ли ему человек или ополчится на него. Петр ополчается и при помощи «Агрикова меча», полученного от светлого отрока в храме, побеждает зло. Это глубоко символический образ.

Наши предки свято верили, что нравственные законы нельзя нарушать безнаказанно. Мудрый человек – это прежде всего тот, кто живет в согласии с ними. Потому-то мудрость Февронии не только и не столько в ее «хитрых» ответах, но в ее духовной чистоте, в посвящении всей жизни Богу и людям.

Петр и Феврония не только идеальные супруги, но и правители идеальные. И это важно для понимания взглядов и убеждений русского человека: социальное благополучие внутри государства невозможно без крепкой семьи. Такое прославления и почитание благочестивого брака глубоко коренилось в народном сознании. Даже современная брачная жизнь двух людей может стать подвигом, достойным святости, если их любовь не сосредотачивается только на себе, но благотворно воздействует на внешнее окружение.

Повесть о Петре и Февронии часто сравнивают со знаменитой легендой о Трестане и Изольде, повествующей о трагической любви жены короля к его племяннику. Западная легенда остросюжетна и занимательна, но смысл ее далек от идеи русской повести. Тристан и Изольда случайно выпивают «любовный напиток», и затем вся их жизнь – это стремление друг другу. Любовь для них становится самоцелью, божеством, ради которого можно пренебречь верностью, долгом или даже совершить преступление. Изольда, например, отправляет на гибель свою служанку, боясь разоблачения перед мужем.

Парная икона «Петр и Феврония Муромские». Дерево, левкас, темпера. XVI в.129х41.

Центральный музей древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублева,

Москва.

В русской повести все иначе. Встреча Петра и Февронии – это сама судьба: князь находит исцеление, она – суженого, крепость. Они заглазно испытывают друг друга вопросами. Знаменателен ответ Февронии слуге князя: «Аще будет мяхкосерд и смирен во ответах, да будет здоров!» В свою очередь, князь испытывает ее, говоря: «Коли хочет девушка супругой моей стать, пусть покажет мудрость свою». И только в поздних редакциях повести – XVII веке – появляются упоминания о красоте Февронии. Очевидно, что мудрость, внутренняя красота считались качеством более редким и важным для девицы, нежели красота внешняя.

Изольда тоже исцеляет Тристана от тяжких ран, но поединок его со змеем не связан с их отношениями. Совпадает и конечная цель земной любви – соединение после смерти. Но путь Тристана и Изольда саморазрушителен: их любовь приносит беды окружающим и гибель им самим. Напротив, путь Петра и Февронии можно  назвать созидательным: полное единение супругов на протяжении всей жизни, более того, их внутренний лад распространяется на окружающих.

Такое отношение к духовному миру человека было выстрадано и понято русским народом еще в древни времена. И автор повести сумел это предать в высокохудожественных образах. Последний эпизод повести: Феврония вышивает воздух (покров на чашу с причастием), а Петр посылает к ней сказать, что уже умирает. Он просит подождать, пока доделает работу. Он посылает второй и затем третий раз, говоря: «Отхожу из этого мира, не могу больше ждать!» Феврония втыкает иголку, сматывает нитку и просит сказать, что и она готова. Спокойная будничность поведения в соединении со значимостью момента – удивительны!..

Лучшее из сохранившихся изображений Петра и Февронии – парные иконы XVI века из Спасского монастыря Мурома. Сейчас они находятся в Москве в Музее древнерусского искусства имени Андрея Рублева. Местных святых всегда писали на Руси с особой теплотой и любовью. Эти иконы не исключение. Позы Петра и Февронии, их поднятые вверх лики заставляют думать, что существовала еще и третья икона, к которой они были обращены. Святые навечно застыли в одинаковых позах, но такая статичность не мешает образом сохранять трепетную непосредственность чувств.

Как часто бывает в древнерусском искусстве, живопись полна скрытой динамики. Зрительно чуть выступая из фона, Петр и Феврония стоят как живые. Удивительно хороши их лики – глубокие, вдумчивые, глядя на которые начинаешь понимать, с которые начинаешь понимать, с какой мерой ответственности и требовательности относились к себе в старину русские люди. Лик Петра более правильный, строгий, с печатью благородства и достоинства. У Февронии лик более простонародный, с удивительной непосредственностью и доверчивостью взгляда.

Икона  «Петр и Феврония в житии».

1.        Клеймо: Петр в поисках исцеления едет в Рязанскую землю.

2.      Клеймо: гонец князя Петра у Февронии.

Неповторимость образов во всем. Петр – строгий вертикальный ритм складок одежд. Феврония – более округлые и мягкие линии. В первом случае колорит строится на благородном сочетании охры и коричневого,  во втором неожиданно появляется голубовато-зеленоватый фон и сине-зеленый цвет широкой ленты на груди.

Ученые могут спорить о реальности прототипов, но для художника и для всех, кто созерцал иконы, это были вполне реальные люди. Ощущение реальности, может быть, наиболее замечательное качество этих произведений, причем реальности не только видимой, но и духовной.

Русское искусство создало обаятельные женские образы. Спокойное, раздумчивое отношение к жизни, подчиненной высшему началу, отсутствие тщеславия и мелкой суетности, умение соединить опыт и знание жизни с силой чувства – вот качества, которые входят в народное представление о женском идеале. А разве у Пушкина в образе Маши Мироновой или Татьяны нельзя увидеть тот же идеал? Или в лицах крестьянок у Венецианова? По-видемому, этот женский тип весьма распространен и, главное, близок национальной психологии. Мудрая дева Феврония помогает понять истоки всех этих образов, почувствовать связь времен.

Древнейшая житийная икона Петра и Февронии была написана для Мурома еще по заказу Ивана Грозного. Тогда же по мотивам повести создан и цикл миниатюр. К сожалению, до нас дошли только изображения XVII века, среди которых и икона, что хранится в Муромском музее.

В среднике объединены начальные и конечные события повести – и это не случайно. Если исходить из пространства иконы, вся левая (от зрителя – правая) ее часть отдана истории брата Петра и его жены. События происходят на фоне хаотически лепящихся друг к другу построек, эмоционально передающих  состояние беспокойства и неустойчивости, вызванное посещением змия. Напротив, справа (от зрителя – слева) – ритмически ясная, спокойная архитектура храма со звонницей. Внутри гробница Петра и Февронии, на фасаде – икона с изображением святых. Весь град, прочно стоящий на земле, обнесен мощной городской стеной, внизу протекает река.

Строительство города, как и разумное устройство жизни на земле, невозможно без устроения, «домостроительства», как говорили тогда, своей души. Образное решение средника оказывается глубоко продуманным. В его иконографии вместился образ всего мира и человека: земля с градом и источника вод; путь человеческой души, преодолевающей зло; конечное единение людей в духе любви.

Сам тип житийных икон (или икон с клеймами), так замечательно развившийся в русском искусстве XVI-XVII веков, по-своему универсален и вместе с тем прост. Его нельзя воспринимать как простое соединение разных изображений. Подобные иконы – пример гармоничного слияния двух начал в искусстве. Идеальному, созерцательному отдан средник, а событийному, деятельному – клейма, насыщенные массой литературных и бытовых деталей. Единство достигается общей центричной  композицией, колоритом, одинаковым типом людей и архитектуры, фоном.

Именно так понимает свою задачу автор Муромской иконы: в среднике он решает общую философскую тему града-души, а в клеймах дает подробный рассказ, близко следуя тексту повести. Есть предложение, что клейма эти повторяют образец XVI века, восходя к первой иконе, написанной по заказу Грозного.

Клеймо: Петр и Феврония отплывают из Мурома.

Любая из композиций – законченная сценка. Заболев тяжким недугом, Петр деятельно ищет исцеления. В клейме на этот сюжет его везут в повозке с большими красными колесами, в которую впряжены белые кони. Вся сцена полна движения и энергии, хотя это всего-навсего путешествие больного, а не военный поход.

В клеймах время несколько иное, нежели в среднике: там события должны восприниматься в рамках вечности, здесь же мы видим один или два эпизода, следующих друг за другом. Например, в сцене, где Феврония сидит за ткацким станком, перед нею скачет заяц, а на переднем плане слуги Петра подъезжают к дому. Каждому эпизоду соответствует свой фон: в первом случае это здания, во втором – «горки».

Академик Д. С. Лихачев в книге «Человек в литературе Древней Руси» отмечает особую, глубоко народную поэтику «Повести», которая имеет параллель лишь с творчеством Андрея Рублева. «Феврония подобна тихим ангелам Рублева». Она «мудрая дева» сказочных сюжетов. Внешние проявления ее большой внутренней силы скупы. Она готова на подвиг самоотречения, победила свои страсти. Ее любовь к князю Петру потому и непобедима внешне, что она побеждена внутренне, ею самой: подчинена ему. Вместе с тем ее мудрость – не только свойство ее ума, но такой же мере – ее чувства и воли. Между ее чувством, умом и волей нет конфликта: отсюда необыкновенная «тишина» ее образа…

Отметим и сдержанность повествования, как бы вторящего скромности проявления чувств. Жест Февронии, втыкающей иглу в покрывало и обертывающей вокруг воткнутой иглы золотую нить, лаконичен и зрительно ясен… Это особый стиль в изображении человека… В русской живописи на рубеже XIV и XV веков наиболее близко этому стилю «психологического умиротворения», как мы уже отмечали, творчество Андрея Рублева…»

Древнерусская культура на редкость реалистична – в высшем смысле этого слова. Если нам она часто кажется символичной, то это не что иное, как отражение высшей, духовной реальности, а не создание иллюзий, что в былые времена приравнивалось ко лжи.

Русская живопись XVII века часто незаслуженно принижалась, хотя в ней много поучительного. Большей частью она позволяет почувствовать, даже независимо от сюжетов, радостный, слаженный настрой всей жизни, созвучный праздничному колокольному звону, широко распространенному в то время на Руси.

Муромская земля с ее преданиями и легендами, прекрасной архитектурой и живописью – одна из ветвей нашего национального наследия. Рожденные на этой земле образы Петра и Февронии, в жизни которых гармонично соединились любовь и долг – чувства, которые часто противопоставляются и в жизни, и в искусстве, - можно считать своеобразным открытием русской культуры.   

назад

Свидетельница истории русской

Древнейшие иконы Русского музея